Цвета Цитаты (показано: 1 - 30 из 949 цитаты )

Цвета тональностей Да-да, у каждой тональности есть свой цвет... Вместе звуки похожи на живопись... Тональность до мажор - белая, как снег, как Первый концерт для фортепиано Бетховена, как кожа Катрине весной. Ре-бемоль мажор - желтая, как трава после зимы, как волосы Марианне Скууг. Ре минор - еще желтее. Как осенние листья. Ми-бемоль мажор - светло-серая и прозрачная, как вода. Ми минор - более серая, как снег в марте или как море в облачную погоду. Фа мажор - коричневатая, как хлебное поле в августе. Фа-диез минор - пестрая, как бабочки под дождем. Соль мажор - синяя, как линия горизонта в солнечный день. Ля-бемоль мажор - бледно-красная, как цвет Аниных губ. Ля мажор - красная, как итальянский кирпичный дом или как губная помада Сельмы Люнге. Си-Бемоль минор - светло-коричневая, как песок. Си-бемоль мажор - похожа на одуванчик. Си минор - серо-коричневая, как стволы деревьев перед Аниным окном.
В комнате наслаждений, убранной цветами, где воздух благоухает ароматами, окруженый друзьями и слугами, принимает мужчина женщину, что приходит к нему, принявшая омовения и роскошно одетая. Он просит ее разделить с ним трапезу и возлияния и усаживает ее слева от себя. Правой рукой он гладит ее по волосам и дотрагивается до узла, стягивающего ее одежды, а затем нежно обнимает ее. Далее беседуют они с приятностью на разные темы, включая такие, какие в других обстоятельствах сочли бы нескромными. Затем приходит время пения и танцев, игры на музыкальных инструментах и разговоров об искусстве. Потом вновь предаются они совместным возлияниям, и, когда наконец мужчина видит, что любовь и желание переполняют женщину, он отпускает своих слуг и друзей, одарив их цветами, благовониями и листьями бетеля. А затем, когда остаются мужчина с женщиной наедине, то предаются они любви так, как было описано в предыдущих главах. Вот что должно предшествовать соитию.
Блок в жизни Марины Цветаевой был единственным поэтом, которого она чтила не как собрата по «струнному рукомеслу», а как божество от поэзии, и которому, как божеству, поклонялась. Всех остальных, ею любимых, она ощущала соратниками своими, вернее – себя ощущала собратом и соратником их, и о каждом – от Тредиаковского до Маяковского – считала себя вправе сказать, как о Пушкине: «перья на востроты знаю, как чинил: пальцы не просохли от его чернил!» <…> Творчество одного лишь Блока восприняла Цветаева как высоту столь поднебесную – не отрешенностью от жизни, а – очищенностью ею (так огнем очищаются!), что ни о какой сопричастности этой творческой высоте она, в «греховности» своей, и помыслить не смела – только коленопреклонялась. Таким поэтическим коленопреклонением, таким сплошным «аллилуйя» стали все ее стихи, посвященные Блоку в 1916 и 1920–21 годах, и проза о нем, с чтением которой она выступала в начале 30 х годов в Париже; нигде не опубликованная, рукопись эта не сохранилась.