Вызывающе Цитаты (показано: 1 - 30 из 65 цитаты )

Тематика:
У нас в посёлке живут 20 национальностей, – своё имя вахтёр назвать побоялась, в Приаргунске вообще на эту тему люди предпочитают говорить анонимно. – Буряты, татары, армяне, киргизы, азербайджанцы… Но проблемы почему то только с даргинцами. Они впервые появились здесь в начале девяностых, когда с нашей территории сняли статус пограничной зоны. Сначала вели себя тихо, но как только их стало много, начали наглеть. Приторговывают спиртом, наркотиками, на улицах ведут себя вызывающе. Чуть что – сбиваются в стаи и начинают диктовать всем свои законы. У этих даргинцев какое-то врождённое чувство превосходства над остальными, они считают себя голубой кровью, наверное. Понятия общей справедливости для них не существует. То, что хорошо для даргинцев, справедливо. Что нехорошо – несправедливо. Им всё время кажется, что их притесняют, хотя сами уже весь рынок оккупировали. Вон, китайцев даже выперли.
Никитин прямо таки вызывающе двуязычен. «В Индейской земле купцы останавливаются на подворьях, еду для них варят хозяйки, они и постель гостям стелют, и спят с ними, сикиш илересен ду шитель бересин, сикиш илимесь екъжитель берсен достур аврат чектур, а сикиш муфут, а любят белых людей». И снова, когда речь идет о божественном, тверитянин совершенно непринужденно пользуется двумя языками: «Да молился есми Христу вседержителю, кто сотворил небо и землю, а иного есми не призывал никоторого именем, бог олло, бог керим, бог рагим, бог ходо, бог акь берь, бог царь славы, олло варено, олло рагимельно сеньсень олло ты». Как видим, православный христианин не видит ничего неудобного в том, чтобы славить бога на тюркском языке. Все подобные примеры не стоит и приводить, «Хождение» ими буквально битком набито – то после нескольких фраз на русском Никитин разражается длиннейшей тирадой на тюркском, то непринужденно вплетает короткие тюркские фразы меж русских.
Мистер Берман был оборотной стороной мистера Шульца, два полюса моего мира, властный гнев одного уравновешивался бесстрастным спокойствием другого, они были непохожи, как небо и земля, мистер Берман никогда не повышал голос, звуки выходили из того уголка рта, который не был занят вечной сигаретой, дым заполнял его голос густотой и делал его хриплым, слова выходили отдельно, будто через многоточия, приходилось вслушиваться в его слова, потому что он не только не повышал голос, но и ничего никогда не повторял. Фигура его была как-то мягко деформирована, этот то ли горб, то ли сильная сутулость, походка с несгибающимися коленями, добавляли в его облик какую-то женскую хрупкость, которую он прятал вызывающей стильностью одежды. Мистер Шульц, наоборот, был как одна концентрированная, грубо вытесанная глыба здоровья, никакая одежда не могла это ни скрыть, ни затенить, ни соответствовать его резким движениям и энергичному темпераменту.
Существует устоявшееся мнение, что человек боится неизвестного, но, как показывает жизнь, это не так. Встретившись с опасностью, не вызывающей никаких ассоциаций, человек не узнает в ней смертельной угрозы и, скорее всего, не испугается. Однако, столкнувшись с чертом, каким его изображают художники и литераторы, страху натерпишься. Смерть, потеря близких, боль, неопределенность, безденежье - вещи известные и боятся их все, от больных страдающих разными страхами, до тех, кого принято называть бесстрашными. Но все же не зря последних нередко называют отчаянными. Именно отчаяние, независимо, чем оно вызвано: боязнью потерять жизнь или деньги, уважение знакомых или совесть заставляют человека совершать порой невообразимые поступки. Из этого можно сделать вывод, что отчаяние - это что-то вроде бомбы, попавший в здание человеческого опыта. А страх? Страх - всего лишь кирпичик в этом здании.
« Необузданная, ни чем не управляемая любовь, страсть, с которой невозможно совладать, становиться положительным фактором, лишь попадая в русло взаимных отношений. В противном случае одержимый любовью человек не получивший взаимности, начинает вызывать у объекта своего вожделения сначала снисхождение или высокомерную нежность, а в итоге панический страх и полное отчуждение. Он становиться опасным даже не из-за способности совершить жестокость во имя достижения своих целей, а просто как возмутитель спокойствия души другого. И этот момент является самым роковым в решающей битве любви и ненависти. Тот, кто любит, не может остановиться, тот, у кого сердце молчит, вынужден начать свой бег. Он бежит, спасаясь от стихии, всегда вызывающей страх своей разрушительной силой. Привыкший к тихой, спокойной любви, которая будет волновать, и радовать, но ни как не уничтожать, получая отказ, погоревав немного, смиряется с судьбой, успокаиваются и находят утешение в ком-то другом. Он отступает…»